Неточные совпадения
А если тайна, то и мы вправе были
проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не
любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести.
«Великая
любовь неразлучна с глубоким умом: широта ума равняется глубине сердца — оттого крайних вершин гуманности достигают только великие сердца — они же и великие умы!» —
проповедовал он.
— Марфенька все пересказала мне, как вы
проповедовали ей свободу
любви, советовали не слушаться бабушки, а теперь сами хуже бабушки! Требуете чужих тайн…
Это ли
любовь! где же тут симпатия душ, о которой
проповедуют чувствительные души?
— Но согласитесь, Лев Николаевич, — политическая свобода нужна, — ну, хоть бы даже для того, чтоб
проповедовать ту
любовь, о которой вы говорите…
Проповедовать в наше время всемирного общения народов
любовь к одному своему народу и готовность к нападению на другой народ или к ограждению себя войною от нападения в наше время почти что то же, что
проповедовать деревенским жителям исключительную
любовь к своей деревне и в каждой деревне собирать войска и строить крепости.
Христос великий учитель. Он
проповедовал истинную всеобщую религию
любви к богу и человеку. Но не надо думать, что у бога не могут быть такие же и даже еще более великие учителя. Если мы будем думать так, мы этим не уменьшим величия Христа, а только признаем величие бога. Если же мы будем думать, что после Христа бог уже не будет больше прямо открываться людям, то с новыми великими учителями, когда они придут, случится то же, что было с Христом: побьют живого пророка для того, чтобы боготворить умершего.
Живут все эти люди и те, которые кормятся около них, их жены, учителя, дети, повара, актеры, жокеи и т. п., живут той кровью, которая тем или другим способом, теми или другими пиявками высасывается из рабочего народа, живут так, поглощая каждый ежедневно для своих удовольствий сотни и тысячи рабочих дней замученных рабочих, принужденных к работе угрозами убийств, видят лишения и страдания этих рабочих, их детей, стариков, жен, больных, знают про те казни, которым подвергаются нарушители этого установленного грабежа, и не только не уменьшают свою роскошь, не скрывают ее, но нагло выставляют перед этими угнетенными, большею частью ненавидящими их рабочими, как бы нарочно дразня их, свои парки, дворцы, театры, охоты, скачки и вместе с тем, не переставая, уверяют себя и друг друга, что они все очень озабочены благом того народа, который они, не переставая, топчут ногами, и по воскресеньям в богатых одеждах, на богатых экипажах едут в нарочно для издевательства над христианством устроенные дома и там слушают, как нарочно для этой лжи обученные люди на все лады, в ризах или без риз, в белых галстуках,
проповедуют друг другу
любовь к людям, которую они все отрицают всею своею жизнью.
И вот этот человек, нисколько не смущаясь и не сомневаясь в том, что ему поверят, устроив земледельческую выставку, общество трезвости или разослав через жену и детей фуфайки и бульон трем старухам, смело в семье, в гостиных, в комитетах, печати
проповедует евангельскую или гуманную
любовь к ближнему вообще и в особенности к тому рабочему земледельческому народу, который он, не переставая, мучит и угнетает.
«Человек любит себя (свою животную жизнь), любит семью, любит даже отечество. Отчего же бы ему не полюбить и человечество? Так бы это хорошо было. Кстати же это самое
проповедует и христианство». Так думают проповедники позитивного, коммунистического, социалистического братства. Действительно это бы было очень хорошо, но никак этого не может быть, потому что
любовь, основанная на личном и общественном жизнепонимании, дальше
любви к государству идти не может.
Казалось бы это логичнее всего, и теоретически
проповедуют это, не замечая того, что
любовь есть чувство, которое можно иметь, но которое нельзя
проповедовать, и что кроме того для
любви должен быть предмет, а человечество не есть предмет, а только фикция.
Позитивисты, коммунисты и все проповедники научного братства
проповедуют расширять ту
любовь, которую люди имеют к себе и к своим семьям и к государству, на всё человечество, забывая то, что
любовь, которую они
проповедуют, есть
любовь личная, которая могла, разжижаясь, распространиться до семьи; еще более разжижаясь, распространиться до естественного отечества; которая совершенно исчезает, касаясь искусственного государства, как Австрия, Англия, Турция, и которой мы даже не можем себе представить, когда дело касается всего человечества, предмета вполне мистического.
Покамест прощай. Идем обедать, к А. В. Ентальцевой. Теперь у нас все проводинные сходки. Вчера вечеровали у Евгения, Аннушкиного крестного. Я ей
проповедую, чтобы она благодарила бога за
любовь всех с самого ее детства.
И вот нежное, воздушно-трепетное, светлое чувство, не укладывающееся ни в слово, ни в мысль, превращается в засушенный препарат — черствый, серый, легко ощупываемый и безнадежно мертвый. И во имя той именно
любви, которую Толстой
проповедует, хочется протестовать против него и к нему же приложить его же слова...
— Не смущайся, Маша. Повторяю: ты не застрахована от вторичного падения. И одна мистическая сила
любви, которую
проповедует Лизавета Петровна, не удержала бы тебя, если тебя поставить в известные условия…
Петр. Да. Нил восторгался процессом жизни… ужасно он раздражает меня… проповедью бодрости,
любви к жизни… Смешно! Слушая его, начинаешь представлять себе эту никому не известную жизнь… чем-то вроде американской тетушки, которая вот-вот явится и осыплет тебя разными благами… А Шишкин
проповедовал пользу молока и вред табака… да уличал меня в буржуазном образе мыслей.
Поэтому он
проповедовал разумную и свойственную человеку середину между христианскими и языческими предписаниями, — с одной стороны,
любви к врагам, а с другой — ненависти к ним.
Прав ли приятель — не знаю, но то, что переживал Васильев, когда ему казалось, что вопрос решен, было очень похоже на вдохновение. Он плакал, смеялся, говорил вслух те слова, какие он скажет завтра, чувствовал горячую
любовь к тем людям, которые послушаются его и станут рядом с ним на углу переулка, чтобы
проповедовать; он садился писать письма, давал себе клятвы…